Клинические случаи

Международные названия

Классическое описание подагрического артрита принадлежит выдающемуся английскому клиницисту T. Sydenham, который сравнивал боль при подагре с болью «от сдавливания конечности прессом». В типичном случае боль локализуется на участке первого плюснефалангового сустава, возникает утром «с пением петухов», носит нестерпимый характер. Уже через несколько дней приступ подагры прекращается, больные о нем забывают и, по наблюдениям клинициста W. Osler, «могут получать призы на беговой дорожке». Важным диагностическим признаком подагрического артрита служит быстрое (через 3–5 дней) и бесследное исчезновение проявлений острого воспаления, что делает этот артрит «особенным». Однако при многократном повторении приступов полной ремиссии артрита уже не бывает.

Трудно найти болезнь, которую бы называли столь же образно: «болезнь королей», «болезнь выходного дня», «панская хворь», «капля яда», «старческое зло» — все эти определения отражают нестерпимые страдания больных. Но самыми яркими являются описания клинической симптоматики у пациентов с подагрой — героев художественных произведений известных литераторов, выдающихся знатоков человеческих душевных и физических страданий. Именно поэтому считаем целесообразным привести оригинальные фрагменты из известных и не очень известных произведений, которые, на наш взгляд, и сегодня являются лучшим примером для обучения актуальной теме настоящего времени — подагре как древнего заболевания в свете новых проблем. Но эпиграфом к этому разделу стоит привести профессиональные сомнения доктора Эндрю Мэнсона — героя романа А. Кронина «Цитадель»:

«Я приехал сюда, начиненный формулами, истинами, в которые все веруют. Напри­ мер, что опухшие суставы — признак ревматизма… Знаете, всякие такие ортодок­ сальные истины! Ну, а теперь я открываю, что некоторые из них неверны…».

Желаем вам вновь вспомнить пропедевтические истины, погрузиться вечерами в мир жемчужин художественной литературы и сделать свои выводы, поскольку наша профессиональная сущность кроется в известном высказывании Марка Твена: «Если врач ничего не знает, кроме медицины, то вполне возможно, что он не знает и ее…».

***

image

T. Sydenham. «Трактат про подагру и водянку», 1681, 1683

«Больной ложится в постель и засыпает в добром здравии. Примерно в два часа ночи он просыпается от острой боли в большом пальце ноги, реже — в пяточной кости, голеностопном суставе или костях плюсны. Боль такая же, как при вывихе, да еще присоединяется ощущение холодного душа. Затем начинаются озноб и дрожь, несколько повышается температура тела. Боль, которая вначале была умеренной, становится все сильнее. По мере ее усиления усиливаются озноб и дрожь. Через некоторое время они достигают своего максимума, распространяясь на кости и связки предплюсны и плюсны. Присоединяется ощущение растяжения и разрыва связок: грызущая боль, чувство давления и распирания. Больные суставы становятся настолько чувствительными, что не переносят прикосновения простыни или сотрясений от шагов окружающих. Ночь проходит в мучениях и бессоннице, попытках поудобнее уложить больную ногу и постоянных поисках положения тела, не причиняющего боли; метания столь же продолжительны, что и боль в пораженном суставе, и усиливаются при обострении боли, поэтому все попытки изменить положение тела и больной ноги оказываются тщетными».

«Жертва отправляется в постель и ложится в полном здравии…, однако около двух

часов ночи просыпается от боли в большом пальце ноги… Вскоре появляется чувство холода, озноба… Спустя некоторое время боль достигает предела… Она как будто то скручивает, то разрывает связки, то кусает и грызет кость, точно собака… Пытка продолжается всю ночь… Облегчение, наконец, наступает, но лишь к следующему утру…».

***

И.А. Крылов. «Подагра и Паук», 1811.

Переработка одноименной басни Лафонтена, 1668–1694

Подагру с Пауком сам ад на свет родил: Слух этот Лафонтен по свету распустил. Не стану я за ним вывешивать и мерить, Насколько правды тут, и ка́к и почему:

Притом же, кажется, ему, Зажмурясь, в баснях можно верить.

И, стало, нет сомненья в том,

Что адом рождены Подагра с Пауком. Как выросли они и подоспело время Пристроить деток к должностям

(Для доброго отца большие дети — бремя, Пока они не по местам!),

То, отпуская в мир их к нам, Сказал родитель им: «Подите

Вы, детушки, на свет и землю разделите!

Надежда в вас большая есть,

Что оба вы мою поддержите там честь, И оба людям вы равно надоедите. Смотрите же: отселе наперед,

Кто что из вас в удел себе возьмет — Вон, видите ль вы пышные чертоги?

А там, вон, хижины убоги?

В одних простор, довольство, красота; В других и теснота,

И труд, и нищета». —

«Мне хижин ни за что́ не надо», Сказал Паук. — «А мне не надобно палат»,

Подагра говорит: «Пусть в них живет мой брат.

В деревне, от аптек подале, жить я рада; А то меня там станут доктора

Гонять из каждого богатого двора».

Так смолвясь, брат с сестрой пошли, явились в мире.

В великолепнейшей квартире Паук владение себе отмежевал:

По штофам пышным, расцвеченным И по карнизам золоченым

Он паутину разостлал

И мух бы вдоволь нахватал;

Но к ра́ссвету едва с работою убрался, Пришел и щеткою все смел слуга долой. Паук мой терпелив: он к печке перебрался, Оттоле Паука метлой.

Туда, сюда Паук, бедняжка мой!

Но где основу ни натянет,

Иль щетка, иль крыло везде его достанет И всю работу изорвет,

А с нею и его частехонько сметет. Паук в отчаяньи, и за́ город идет

Увидеться с сестрицей.

«Чай, в селах», говорит: «живет она царицей».

Пришел — а бедная сестра у мужика Несчастней всякого на свете Паука: Хозяин с ней и сено косит,

И рубит с ней дрова, и воду с нею носит: Примета у простых людей.

Что чем подагру мучишь боле, Тем ты скорей

Избавишься от ней.

«Нет, братец», говорит она: «не жизнь мне в поле!» А брат

Тому и рад;

Он тут же с ней уделом обменялся: Вполз в избу к мужику, с товаром разобрался,

И, не боясь ни щетки, ни метлы, Заткал и потолок, и стены, и углы. Подагра же — тотчас в дорогу, Простилася с селом;

В столицу прибыла и в самый пышный дом К Превосходительству седому села в ногу. Подагре рай! Пошло житье у старика:

Не сходит с ним она долой с пуховика.

С тех пор с сестрою брат уж боле не видался; Всяк при своем у них остался,

Доволен участью равно:

Паук по хижинам пустился неопрятным, Подагра же пошла по богачам и знатным; И — оба делают умно.

Содержание басни встречается в «Camerarii fabulae» (1570) профессора Страсбургского университета Николая Гербеля (ум. 1560), ученика Иоганна Рейхлина и друга Эразма Роттердамского; затем в «Passe­ Temps de messire Françoi le Poulchre» (1597). Басню переводил на русский язык, кроме И.А. Крылова, В.К. Тредиаковский.

***

image

Сочинение д-ра Дюбушета, профессора гигиены. Пер. с фр., Москва, тип. Армян. ин-та гг. Лазаревых, 1830

Содержание: О подагре; О острой суставной подагре; О хронической суставной подагре; О постоянной суставной подагре; О подагре упавшей на нутрь; О отношениях подагры к летам, полу и сложениям; О причинах подагры; Площадное лечение подагры; Исцеляющее и основанное на правилах врачебной науки пользование острой и хронической подагры; Предохраняющия средства от подагры и излечивающия оною; О хроническом и остром ревматизме — о сходстве свойств его с подагрою, и о пользовании онаго.

***

А.С. Пушкин. «Дубровский», 1832

«Князю было около пятидесяти лет, но он казался гораздо старее. Излишества всякого рода изнурили его здоровие и положили на нем свою неизгладимую печать… Князь прихрамывал, устав от своей прогулки… После обеда Кирила Петрович предложил ехать верхом, но князь извинился,… шутя над своею подагрой…»

«Во многом он бы изменился, Расстался б с музами, женился, В деревне, счастлив и рогат, Носил бы стеганый халат; Узнал бы жизнь на самом деле, Подагру б в сорок лет имел,

Пил, ел, скучал, толстел, хирел…»

***

А.С. Пушкин. «Евгений Онегин», 1833

***

Н.А. Некрасов. «Кому на Руси жить хорошо?», 1863–1876

«Оставь мне, Господи, болезнь мою почетную. По ней я — дворянин».

***

И.С. Тургенев. Из письма Л.Н. Толстому, 1882

«…Болезнь моя… вовсе неопасная, хоть и довольно мучительная; главная беда в том, что, плохо поддаваясь лекарствам, она может долго продолжаться и лишает меня способности движения…»

***

Н.П. Чехов, А.П. Чехов. «Московская езда», 1883

image

…Экипаж для подагриков и ревматиков. Лошадь необыкновенная: не жалеет, что ей не дают овса

***

Эмиль Золя. «Радость жизни», 1884

…Когда часы с кукушкой пробили в столовой шесть, Шанто потерял последнюю надежду. Он с трудом поднялся с кресла у камина, где грел свои скованные подагрой ноги.

…этот приземистый, румяный человечек с брюшком на минуту задумался, устремив на небо свои голубые выпуклые глаза; коротко остриженные волосы покрывали его голову, словно белоснежная ермолка. Ему только что исполнилось пятьдесят шесть лет, но частые приступы подагры состарили его раньше времени.

…Привычным жестом он растирал себе ноги, боясь нового припадка.

…Шанто мрачно созерцал поданное ему жаркое.

  • Что у вас еще, Вероника?

  • Жареный картофель, сударь.

    Шанто в отчаянии откинулся на спинку своего кресла.

  • Хотите, принесу вареной говядины? — предложила кухарка.

    Грустно покачав головой, Шанто отказался. Лучше уж хлеб, чем вареное мясо. Боже, какой обед! В довершение всего из-за непогоды и рыбы не купишь! Г-жа Шанто, евшая очень мало, с состраданием смотрела на мужа.

  • Бедненький! —вырвалось у нее. — Жаль мне тебя… Я было припасла тебе на завтрак подарок; но раз уж ты сегодня вечером остался голодным…

    Она открыла свою сумку и достала паштет в горшочке. У Шанто разгорелись глаза. Паштет из гусиной печенки! Запретный плод! Любимое лакомство, строго-настрого запрещенное врачом!

  • Но вот что, — продолжала жена, — я разрешаю тебе только одну тартинку с паштетом… Будь осторожен, иначе никогда больше не получишь.

    Шанто дрожащими руками схватил горшочек. Ему часто приходилось переносить такое жестокое испытание, — страх перед приступом подагры боролся с желанием вкусно поесть, но жадность почти всегда побеждала. Уж очень вкусно! Лучше он потом потерпит боль.

    Вероника видела, как Шанто положил себе большой кусок паштета, и, возвращаясь в кухню, проворчала:

  • Хорош, нечего сказать! А уж как потом выть будет! Слово «выть» звучало естественно в ее устах, она так простодушно его произносила, что хозяева не обижались. Шанто поистине выл, когда у него начинался приступ подагры; все это знали, и никому не приходило в голову делать Веронике выговор за непочтительность.

    Шанто с сорока лет стал страдать подагрой, и приступы болезни становились до того мучительными, что он заговорил о продаже дела.

    Когда у Шанто обострялась подагра, … удобно было подкатывать его в кресле к столу или вывозить на террасу. …Шанто отворил дверь в спальню и на миг остановился. Ноги у него отяжелели; глухая боль свидетельствовала, что близится приступ, о чем накануне давали знать и распухшие суставы. Зачем только ел он гусиный паштет! Сейчас сознание своей вины приводило его в отчаяние…

    …На третий день ночью у Шанто начался приступ подагры, приближение которого он предчувствовал. В течение недели у него уже покалывало в суставах, его знобило, малейшее движение внушало ему непреодолимый страх. С вечера он сравнительно спокойно лег спать, но в три часа утра боль возникла в большом пальце левой ноги. Вскоре она перешла в пятку, затем охватила всю щиколотку. До рассвета Шанто тихо стонал, покрываясь испариной под своим одеялом. Он не хотел беспокоить окружающих; его подагра наводила ужас на весь дом, поэтому Шанто терпел до последней возможности и никого не звал, стыдясь, что по собственной неосторожности вызвал приступ, и, зная, с какой злобой относятся к его недугу домашние.

    Но когда около восьми часов утра Вероника проходила у его двери, Шанто уже не мог удержаться и вскрикнул от невыносимой боли.

    • Так! Готово! — проворчала служанка. — Он уже воет.

      Она вошла и увидела, что Шанто стонет, катаясь по подушкам.

    • Вот хозяйка-то будет довольна! — проговорила Вероника. Лучшего утешения для больного она не могла придумать.

      Действительно, когда хозяйку предупредили и она зашла к Шанто, у нее в отчаянии опустились руки.

    • Уже! — сказала она. — Не успела я приехать, как началось.

      За пятнадцать лет в ее душе накопилась ненависть к мужниной подагре. Она смотрела на его болезнь, как на личного врага, как на злодейку, которая отравила ей жизнь, расстроила карьеру сына, разрушила все ее честолюбивые планы. …И, несмотря на свое доброе от природы сердце, она с содроганием и злобой относилась к приступам болезни, уверяя, что не способна ходить за больным и бессильна помочь.

    • Боже мой, как я страдаю! — бормотал несчастный старик. — Сегодня приступ будет еще сильнее, чем в прошлый раз, я чувствую.

      …в семье уже мало уповали на помощь врачей. За пятнадцать лет Шанто перепробовал всевозможные лекарства, но с каждым новым способом лечения болезнь только обострялась. Вначале приступы случались редко и были слабее, но со временем они участились и усилились. На сей раз боль охватила обе ступни и грозила перейти в колено. Врачи уже испробовали на больном три метода лечения. Его жалкое тело превратилось в объект врачебных экспериментов, на нем испытывали действие различных рекламных средств. Сперва врачи прибегали к обильным кровопусканиям, затем без меры стали давать слабительные, теперь его пичкали кольхицином и литием. От потери крови организм еще больше ослабел и подагра из острой мало-помалу перешла в хроническую. Местное лечение оказалось безуспешным, пиявки вызывали анкилоз, опий затягивал приступы, нарывные пластыри оставляли язвы на теле. Поездки в Висбаден и Карлсбад не возымели никакого действия на больного, а курс лечения в Виши едва не убил его.

    • Боже мой, как я страдаю! — повторял Шанто. — Точно собаки грызут мне ногу.

      И он метался на постели, пристраивая свою ногу то так, то эдак, в надежде облегчить свои муки. Но приступ не прекращался, боли усиливались, каждое движение заставляло его жалобно стонать. Вскоре стоны превратились в непрерывный рев. Боли не давали больному опомниться, его бросало то в жар, то в холод и томила палящая жажда.

      Г-жа Шанто, раздраженная воплями мужа, совершенно растерялась. Вероника хотела было поправить одеяло, тяжесть которого была для больного невыносима, но, едва она коснулась лишь его края своими грубыми ручищами, Шанто закричал еще громче, умоляя не трогать его. Вероника вызывала у него ужас, он утверждал, что она швыряет его, как узел грязного белья.

      …Полина тихонько приблизилась к постели, детские пальцы легко и ловко отвернули одеяло. Шанто почувствовал минутное облегчение и принял ее услуги.

    • Спасибо, крошка… Поправь вон ту складку. В ней, наверное, пятьсот фунтов. О, только не так быстро, я боюсь!

      Однако боль возобновилась, стала еще сильнее…

      Когда г-жа Шанто начала было прибирать в комнате, подняла шторы, поставила чашку на ночной столик, больной рассердился:

    • Перестань ходить, прошу тебя, все кругом дрожит… Каждый твой шаг для меня, как удар молота.

      Жена даже не пыталась извиниться или успокоить его. Этим всегда кончалось, его оставляли мучиться одного.

    • Вот сейчас у меня такое чувство, будто мою ногу режут тупым ножом, отделяют косточку за косточкой, и при этом, честное слово, мне кажется, что ее горячей водой поливают.

      Затем характер боли изменялся: точно железное кольцо сжимало ногу, мускулы напрягались, как натянутые струны скрипки, готовые лопнуть.

      …Единственное средство — терпение и фланель, вы сами знаете!

      …он осмотрел распухший палец на ноге, лоснившийся и багровый, затем ощупал колено, куда перекинулось воспаление; на кончике правого уха доктор обнаружил твердый и белый бугорок.

  • Доктор, — простонал больной, — неужели вы не облегчите мои страдания?

    Лицо Казэнова стало серьезным. Его заинтересовал бугорок на ухе, этот подагрический узел. Новый симптом болезни вернул ему утраченную веру в медицину.

  • Бог мой! — пробормотал он. — Попробую прописать щелочь и соли… Болезнь, очевидно, становится хронической.

    Затем он рассердился:

  • Вы сами тоже виноваты! Не соблюдаете режим, который вам указан… Никакого моциона, вечно в кресле… и держу пари, что вы опять пили вино и ели мясо… Ведь правда? Признайтесь, ели вы что-нибудь возбуждающее?

  • О, всего только маленький кусочек паштета, — робко признался Шанто.

    Доктор воздел руки, словно призывая в свидетели силы небесные. Он вытащил из карманов своего широкого сюртука несколько склянок и стал приготовлять микстуру. Местное лечение ограничилось тем, что доктор обложил ногу и колено ватой, а сверху забинтовал клеенкой. Уезжая, доктор дал указания по уходу за больным Полине: каждые два часа ложку микстуры; овсяного отвара, сколько больной пожелает, но главное — строжайшая диета!

    Шанто кричал целую неделю. Едва стала проходить левая нога, как начала болеть правая, и страдания возобновились с удвоенной силой. Весь дом трепетал. Вероника заперлась на кухне, чтобы не слышать криков; даже г-жа Шанто и Лазар иногда уходили из дому, их нервы не выдерживали.

    Ночью боли становились особенно мучительными.

    Шанто мучился уже три месяца. Ни разу еще у него не было такого затяжного приступа. Теперь старик блаженствовал, несмотря на сильный зуд в ногах: шелушилась кожа, но отек почти сошел.

    Поверьте мне, сегодня вечером вам следует быть за столом воздержаннее. При таком здоровье не до разносолов.

    Через несколько дней у Шанто начался сильный приступ подагры… Г-жа Шанто со злобой говорила, что у них не дом, а больница; ее муж с некоторых пор совершенно не покидает кушетки. В результате участившихся припадков подагра завладела всем телом, поднималась от ступней к коленям, забралась в локти и наконец в кисти. Маленькая белая горошина на ухе исчезла, но появились другие, более значительные; все суставы опухли: подагрические узлы проступали всюду под кожей беловатыми бугорками, похожими на рачьи глаза. Это уже была подагра хроническая, неизлечимая, подагра, которая сводит суставы и обезображивает тело.

  • Боже мой, как я страдаю! — повторял Шанто. — Левая нога совершенно одеревенела, нет возможности двинуть ни ступней, ни коленом… А как жжет локоть!.. Посмотрика…

    Полина увидала на левом локте сильно воспаленную опухоль. Шанто особенно часто жаловался на этот сустав, в котором боль становилась невыносимой. Он со вздохом протянул руку, не сводя с нее глаз; и действительно, рука Шанто представляла жалкое зрелище: суставы пальцев распухли, стали узловатыми, а скрюченный указательный палец, казалось, был раздроблен ударом молота.

  • Я не могу лежать, помоги мне, пожалуйста… Только найду удобное положение, как начинается та же боль, — мне точно пилой пилят кости… Попробуй меня приподнять хоть немного. В течение часа приходилось раз двадцать менять положение. Он надеялся на облегчение, а между тем все никак не мог найти себе места.

    …Приступы утратили свою остроту, но не прекращались, — наоборот, теперь они досаждали больному беспрерывно и днем и ночью, становясь безмерной пыткой из-за его мучительной неподвижности. Шанто приходил в отчаяние. Сначала ему казалось, что какой-то зверь гложет ему ногу; теперь же все тело словно размалывали жерновами. Ничем нельзя было облегчить его страдания.

    …хуже всего было то, что мучительная болезнь сделала его несправедливым и грубым…

    Но самого верного товарища он имел в лице Минуш: кошка обожала плотно занавешенные комнаты больных и проводила целые дни в кресле возле кровати Шанто. Однако громкие стоны больного действовали, по-видимому, и на нее. Когда он кричал, она садилась, подвернув под себя хвост, и смотрела на его муки круглыми глазами, в которых светилось негодование и изумление мудрого существа, чей покой нарушен. Зачем он поднимает такой неприятный и бесполезный шум?

    Каждый раз, провожая доктора Казэнова, Полина умоляла его:

    • Может быть, вы ему впрыснете морфий? Его крики разрывают мне сердце.

      Но доктор отказывался. К чему? Приступ возобновится с новой силой. Салицилка, видимо, ухудшила болезнь, и он предпочитает не давать новых лекарств. Однако он предполагал перевести больного на молочную диету, как только пройдет острый период. А пока строгая диета, мочегонные — и больше ничего.

    • В сущности, — добавил доктор, — он обжора, который дорогой ценой оплачивает всякий лакомый кусочек. Он ел дичь, я знаю, я видел перья. Что поделаешь! Я его достаточно часто предупреждал, пусть страдает, если предпочитает объедаться и подвергать себя опасности!..

      …душераздирающие вопли Шанто, от которых, казалось, дрожали стены.

      Повторялась вечная история: Шанто поел и мучился от боли. У него не хватало сил бороться с собой, и он ел, твердо зная, что потом придется страдать, ел, одновременно наслаждаясь и замирая от страха.

      …Шанто глухо застонал.

    • Что, начинается?

    • Начинается?.. Да теперь и не прекращается… я застонал, да? Чудно! Я иногда и сам не замечаю.

      Шанто был ужасен. Он возбуждал теперь всеобщую жалость. Мало-помалу хроническая подагра изуродовала все его суставы, повсюду образовались известковые отложения, и они проступали в виде огромных наростов. Ноги, которых не было видно в башмаках, скрючились и стали похожи на лапы искалеченной птицы. А руки, выставленные напоказ, поражали своим безобразием; суставы были усеяны красными блестящими узловатыми опухолями, пальцы широко раздвинуты, кисти рук казались вывернутыми, особенно левая, обезображенная наростом величиной с небольшое яйцо. На левом локте, изуродованном громадной опухолью, началось изъязвление. Наступил полнейший анкилоз. Шанто не владел ни руками, ни ногами, немногие еще работавшие суставы хрустели при каждом движении, как будто встряхивают мешок с камушками. В конце концов, все тело его застыло в том положении, какое он принимал, чтобы легче переносить боль; наклонившись вперед и слегка скривившись вправо, тело как бы приняло форму кресла, и даже когда Шанто укладывали спать, оно не выпрямлялось, а оставалось скрюченным. Боли не покидали его больше, опухоли увеличивались при малейшей перемене погоды, после рюмки вина или куска мяса, которые он позволял себе проглотить.

    • Может быть, ты выпьешь чашку молока? — спросила его Полина. — Это тебя немного освежит.

    • Не хочу я молока… — ответил он между двумя стонами. — Тоже хороша выдумка — их молочная диета! Я думаю, этим-то они меня и доконали… Нет, нет, ничего мне не надо, так будет лучше всего.

      Тем не менее он попросил ее переменить положение левой ноги, потому что сам не мог ее передвинуть.

  • Эта проклятая ножища здорово горит сегодня! Отодвинь ее подальше, вытяни!

    Вот так, спасибо… Какой славный денек! О господи, господи!

    Устремив глаза на необъятный горизонт, он продолжал стонать, сам того не замечая. Стонать было для него теперь так же естественно, как дышать. Одетый в просторный фланелевый синий халат, скрывавший его руки и ноги, похожие на узловатые корни, Шанто сидел, уронив на колени свои обезображенные кисти; при свете солнечного дня они казались еще более жалкими…

    «Ночь.

    ***

    А.П. Чехов. «Дядя Ваня», 1889

    Серебряков. … Невыносимая боль! …мне душно… Я сейчас задремал, и мне снилось, будто у меня левая нога чужая. Проснулся от мучительной боли. Нет, это не подагра, скорей ревматизм Двадцать минут первого… Но отчего мне так тяжело дышать? …Говорят, у Тургенева от подагры сделалась грудная жаба. Боюсь, как бы у меня не было. Проклятая, отвратительная старость. Черт бы ее побрал…»

    « — Вы писали, что он очень болен, ревматизм и еще что-то, а оказывается, он здоровехонек.

  • Вчера вечером он хандрил, жаловался на боли в ногах, а сегодня ничего…»

    « — Твой отец не спит. Когда он болен, его раздражает музыка…»

    «Это у вас давняя болезнь. Вера Петровна, покойница, Сонечкина мать, бывало, ночи не спит, убивается… А если подагра, то ведь ты знаешь отлично, что к утру припадок кончится. Что же тут стонать? Экая важность!»

    ***

    О. Генри. «Родственные души». Из сборника «Всего понемножку», 1911

    «Вор быстро скользнул в окно и замер, стараясь освоиться с обстановкой. Всякий уважающий себя вор сначала освоится среди чужого добра, а потом начнет его присваивать.

    Вор находился в частном особняке. Заколоченная парадная дверь и неподстриженный плющ подсказали ему, что хозяйка дома сидит сейчас где-нибудь на мраморной террасе, омываемой волнами океана, и объясняет исполненному сочувствия молодому человеку в спортивной морской фуражке, что никто никогда не понимал ее одинокой и возвышенной души. Освещенные окна третьего этажа в сочетании с концом сезона в свою очередь свидетельствовали о том, что хозяин уже вернулся домой и скоро потушит свет и отойдет ко сну. Ибо сентябрь — такая пора в природе и в жизни человека, когда всякий добропорядочный семьянин приходит к заключению, что стенографистки и кабаре на крышах — тщета и суета, и, ощутив в себе тягу к благопристойности и нравственному совершенству, как ценностям более прочным, начинает поджидать домой свою законную половину.

    Вор закурил сигарету. Прикрытый ладонью огонек спички осветил на мгновение то, что было в нем наиболее выдающегося, — его длинный нос и торчащие скулы. Вор принадлежал к третьей разновидности. Эта разновидность еще не изучена и не получила широкого признания. Полиция познакомила нас только с первой и со второй. Классификация их чрезвычайно проста. Отличительной приметой служит воротничок.

    Если на пойманном воре не удается обнаружить крахмального воротничка, нам заявляют, что это опаснейший выродок, вконец разложившийся тип, и тотчас возникает подозрение — не тот ли это закоренелый преступник, который в тысяча восемьсот семь-

    десят восьмом году выкрал наручники из кармана полицейского Хэннесси и нахально избежал ареста.

    Представитель другой широко известной разновидности — это вор в крахмальном воротничке. Его обычно называют вор-джентльмен. Днем он либо завтракает в смокинге, либо расхаживает, переодевшись обойщиком, вечером же — приступает к своему основному, гнусному занятию — ограблению квартир. Мать его — весьма богатая, почтенная леди, проживающая в респектабельнейшем Ошеан-Гроув, и когда его препровождают в тюремную камеру, он первым долгом требует себе пилочку для ногтей и «Полицейскую газету». У него есть жена в каждом штате и невесты во всех территориях, и газеты сериями печатают портреты жертв его матримониальной страсти, используя для этого извлеченные из архива фотографии недужных особ женского пола, от которых отказались все доктора и которые получили исцеление от одного флакона патентованного средства, испытав значительное облегчение при первом же глотке.

    На воре был синий свитер. Этот вор не принадлежал ни к категории джентльменов, ни к категории поваров из Адовой Кухни. Полиция, несомненно, стала бы в тупик при попытке его классифицировать. Ей еще не доводилось слышать о солидном, степенном воре, не проявляющем тенденции ни опуститься на дно, ни залететь слишком высоко.

    Вор третьей категории начал крадучись продвигаться вперед. Он не носил на лице маски, не держал в руке потайного фонарика, и на ногах у него не было башмаков на каучуковой подошве. Вместо этого он запасся револьвером тридцать восьмого калибра и задумчиво жевал мятную резинку.

    Мебель в доме еще стояла в чехлах. Серебро было убрано подальше — в сейфы. Вор не рассчитывал на особенно богатый «улов». Путь его лежал в тускло освещенную комнату третьего этажа, где хозяин дома спал тяжелым сном после тех услад, которые он так или иначе должен был находить, дабы не погибнуть под бременем Одиночества. Там и следовало «пощупать» на предмет честной, законной, профессиональной поживы. Может, попадется немного денег, часы, булавка с драгоценным камнем, словом, ничего сногсшибательного, выходящего из ряда вон. Просто вор увидел распахнутое окно и решил попытать счастья.

    Вор неслышно приоткрыл дверь в слабо освещенную комнату. Газовый рожок был привернут. На кровати спал человек. На туалетном столике в беспорядке валялись различные предметы — пачка смятых банкнот, часы, ключи, три покерных фишки, несколько сломанных сигар и розовый шелковый бант. Тут же стояла бутылка сельтерской, припасенная на утро для прояснения мозгов.

    Вор сделал три осторожных шага по направлению к столику. Спящий жалобно застонал и открыл глаза. И тут же сунул правую руку под подушку, но не успел вытащить ее обратно.

    • Лежать тихо! — сказал вор нормальным человеческим голосом. Воры третьей категории не говорят свистящим шепотом. Человек в постели посмотрел на дуло направленного на него револьвера и замер.

    • Руки вверх! — приказал вор.

      У человека была каштановая с проседью бородка клинышком, как у дантистов, которые рвут зубы без боли. Он производил впечатление солидного, почтенного обывателя и был, как видно, весьма желчен, а сейчас вдобавок чрезвычайно раздосадован и возмущен. Он сел в постели и поднял правую руку.

    • А ну-ка, вторую! — сказал вор. — Может, вы двусмысленный и стреляете левой. Вы умеете считать до двух? Ну, живо!

    • Не могу поднять эту, — сказал обыватель с болезненной гримасой.

    • А что с ней такое?

    • Ревматизм в плече.

    • Острый?

  • Был острый. Теперь хронический.

    Вор с минуту стоял молча, держа ревматика под прицелом. Он глянул украдкой на туалетный столик с разбросанной на нем добычей и снова в замешательстве уставился на человека, сидевшего в постели. Внезапно его лицо тоже исказила гримаса.

  • Перестаньте корчить рожи, — с раздражением крикнул обыватель. — Пришли грабить, так грабьте. Забирайте, что там на туалете.

  • Прошу прощенья, — сказал вор с усмешкой. — Меня вот тоже скрутило. Вам, знаете ли, повезло — ведь мы с ревматизмом старинные приятели. И тоже в левой. Всякий другой на моем месте продырявил бы вас насквозь, когда вы не подняли свою левую клешню.

  • И давно у вас? — поинтересовался обыватель.

  • Пятый год. Да теперь уж не отвяжется. Стоит только заполучить это удовольствие — пиши пропало.

  • А вы не пробовали жир гремучей змеи? — с любопытством спросил обыватель.

  • Галлонами изводил. Если всех гремучих змей, которых я обезжирил, вытянуть цепочкой, так она восемь раз достанет от земли до Сатурна, а уж греметь будет так, что заткнут уши в Вальпараисо.

  • Некоторые принимают «Пилюли Чизельма», — заметил обыватель.

  • Шарлатанство, — сказал вор. — Пять месяцев глотал эту дрянь. Никакого толку. Вот когда я пил «Экстракт Финкельхема», делал припарки из «Галаадского бальзама» и применял «Поттовский болеутоляющий пульверизатор», вроде как немного полегчало. Только сдается мне, что помог главным образом конский каштан, который я таскал в левом кармане.

  • Вас когда хуже донимает, по утрам или ночью?

  • Ночью, — сказал вор. — Когда самая работа. Слушайте, да вы опустите руку…

    Не станете же вы… А «Бликерстафовский кровеочиститель» вы не пробовали?

  • Нет, не приходилось. А у вас как — приступами или все время ноет? Вор присел в ногах кровати и положил револьвер на колено.

  • Скачками, — сказал он. — Набрасывается, когда не ждешь. Пришлось отказаться от верхних этажей — раза два уже застрял, скрутило на полдороге. Знаете, что я вам скажу: ни черта в этой болезни доктора не смыслят.

  • И я так считаю. Потратил тысячу долларов, и все впустую. У вас распухает?

  • По утрам. А уж перед дождем — просто мочи нет.

  • Ну да, у меня тоже. Стоит какому-нибудь паршивому облачку величиной с салфетку тронуться к нам в путь из Флориды, и я уже чувствую его приближение. А если случится пройти мимо театра, когда там идет слезливая мелодрама «Болотные туманы», сырость так вопьется в плечо, что его начинает дергать, как зуб.

  • Да, ничем не уймешь. Адовы муки, — сказал вор.

  • Вы правы, — вздохнул обыватель.

    Вор поглядел на свой револьвер и с напускной развязностью сунул его в карман.

  • Послушайте, приятель, — сказал он, стараясь преодолеть неловкость. — А вы не пробовали оподельдок?

  • Чушь! — сказал обыватель сердито. — С таким же успехом можно втирать коровье масло.

  • Правильно, — согласился вор. — Годится только для крошки Минни, когда киска оцарапает ей пальчик. Скажу вам прямо — дело наше дрянь. Только одна вещь на свете помогает. Добрая, старая, горячительная, веселящая сердце выпивка. Послушайте, старина… вы на меня не серчайте… Это дело, само собой, побоку… Одевайтесь-ка, и пойдем выпьем. Вы уж простите, если я… ух ты, черт! Опять схватил, гадюка!

  • Скоро неделя, как я лишен возможности одеваться без посторонней помощи, — сказал обыватель. — Боюсь, что Томас уже лег, и…

    • Ничего, вылезайте из своего логова, — сказал вор. — Я помогу вам нацепить чтонибудь.

      Условности и приличия мощной волной всколыхнулись в сознании обывателя. Он погладил свою седеющую бородку.

    • Это в высшей степени необычно… — начал он.

    • Вот ваша рубашка, — сказал вор. — Ныряйте в нее. Между прочим, один человек говорил мне, что «Растирание Омберри» так починило его в две недели, что он стал сам завязывать себе галстук.

      На пороге обыватель остановился и шагнул обратно.

    • Чуть не ушел без денег, — сказал он. — Выложил их с вечера на туалетный стол. Вор поймал его за рукав.

    • Ладно, пошли, — сказал он грубовато. — Бросьте это. Я вас приглашаю. На выпивку хватит. А вы никогда не пробовали «Чудодейственный орех» и мазь из сосновых иголок?

***

Я. Гашек. «Похождения бравого солдата Швейка», 1922

«Полковник Гербих, сидевший до сих пор спокойно и деловито за столом, вдруг сделал страшную гримасу, ибо его палец, который до сих пор вел себя смирно и спокойно, из тихого агнца превратился в ревущего тигра, в электрический ток в шестисот вольт, в палец, каждую косточку которого молот медленно дробит в щебень. Полковник Гербих лишь рукой махнул и заорал диким голосом, как орет человек, которого медленно поджаривают на вертеле».

***

С. Моэм. «Пироги и пиво», 1930

«Ничего особенного. …У майора был приступ подагры».

***

А. Кронин. «Цитадель», 1937

«Взять хотя бы подагру. Ее можно лечить шафранной настойкой. Эндрью живо помнил, как профессор Лэмплаф кротко мурлыкал в аудитории: «Vinum colchici, господа, в дозах от двадцати до тридцати капель — это специфическое средство при подагре».

«А так ли это на самом деле?.. Месяц назад он испробовал это средство в предельных дозах при настоящем случае подагры — жесткой и мучительной «подагры бедняков», — и результат был плачевно неудачен».

***

С. Моэм. «Острие бритвы», 1944

«… у Эллиота был приступ урикемии, и врач считает его состояние тяжелым. На этот раз приступ прошел, и ему лучше, но почки серьезно поражены и полное выздоровление невозможно».

«…лицо его заливала жуткая синяя бледность, от него исходил тошнотворный запах, характерный для его болезни… Он впал в кому».

geoapteka.ua
На нашем сайте используются файлы cookies для большего удобства использования и улучшения работы сайта. Продолжая, вы соглашаетесь с использованием cookies.
Developed by Maxim Levchenko